<<- previous letter | back to main page | next letter ->>

6.12.00. Итак, президент представил в Думу пакет законопроектов о государственной символике. Дума встретила эти законопроекты с энтузиазмом, решив рассмотреть их на ближайшем пленарном заседании 8 декабря. По- видимому, законы будут приняты, причем сразу в трех чтениях. Категорически против только СПС и "Яблоко", но их голосов недостаточно, чтобы помешать прохождению законов.

Собственно говоря, речь идет о гербе России, флаге России и музыке к гимну России. По поводу герба и флага споров нет. Коммунисты против, но согласны их принять, если будет восстановлен гимн СССР. О словах к гимну тоже пока речи нет. Дума предполагает объявить конкурс, создать комиссию для изучения материалов конкурса и только потом принимать текст.

Между прочим, вчера были опубликованы полностью два текста гимна, которые привлекают особое внимание. Автор одного из них Сергей Михалков, другого - Евгений Примаков.

Нас уверяют, что народ за старый гимн, общество расколото не будет. Однако категорически против гимна Александрова выступает вся творческая интеллигенция. "Известия" печатают открытое письмо президенту, подписанное десятками фамилий. Причем каждый их подписавших известен всему миру. Майя Плисецкая и Борис Стругацкий, Олег Басилашвили и Кирилл Лавров - десятки. Когда газета придет ко мне, я обязательно перепишу это письмо, хотя бы ради того, чтобы упомянуть всех "подписантов".

Очень резко высказался по поводу решения президента Чубайс. Он назвал это решение исторической ошибкой. По мнению Чубайса, ссылка на народное мнение неправомерна: наш народ, как известно, поддерживал и лжецов, и преступников. "Да, Владимир Владимирович, это как раз тот случай, когда вы с народом ошибаетесь".

Тем не менее, видимо, ничего не поможет, и новый год мы будем встречать под звуки старого нового гимна.

Вторая новость - со вчерашнего дня введен визовый режим в отношении Грузии. Говорили об этом давно, Грузия возражала. На недавней встрече в Минске Шеварднадзе попытался переубедить Путина - не вышло. Путин утверждает, что с территории Грузии в Россию свободно проникают чеченские боевики.

Что получилось? В Тбилиси у российского консульства многочасовая очередь. В первый день успели оформить пятьдесят виз, а в очереди свыше трехсот человек. Отменены рейсы автобусов на Москву. Многие отказываются от поездок и из-за стоимости визы - 10 долларов одноразовая. Кстати, Грузия разрешила гражданам России приезжать в Грузию, упростив для них получение виз. Нужно приехать, на контрольно-пропускном пункте заплатить 10 долларов и получить визу.

Особый вопрос - Абхазия. Как известно, это примерно то же самое, что Приднестровская республика в Молдавии. Абхазия объявила себя независимым государством и власть Тбилиси не признает. Так вот, на абхазско-российском участке границы жителей Абхазии пропускают без виз. Единственное требование - чтобы была абхазская прописка. Естественно, это вызывает особое недовольство в Грузии. И там уже пригрозили, что теперь ускорят процедуру вступления Грузии в НАТО.

Таковы две важнейшие вчерашние новости.

Опять наступила среда, и вы прочтете стихотворение Быкова. Для разнообразия оно посвящено американским выборам, которые никак не могут закончиться. В первые дни сообщения об исках и контрисках передавались первыми, но постепенно стали отодвигаться все дальше и дальше. Немножко мы устаем от этого пира демократии. Скорее бы уж американцы выбрали себе президента.

ВЫСШИЙ СУД.

Мистерия

ГОССЕКРЕТАРЬ ШТАТА ФЛОРИДА:

Итак, конец хитросплетений. Настал покой для наших душ. При пересчете бюллетеней Наш хит-парад возглавил Буш!

АЛЬБЕРТ ГОР:

Скажите это идиотам! Ваш Буш читает по складам! Не верю вашим я подсчетам И тут же в суд на вас подам.

ВЕРХОВНЫЙ СУД США:

Дружок, когда же вы поймете, Что так решили небеса? Увы, при этом пересчете Вы потеряли голоса.

АЛЬБЕРТ ГОР:

Так из-за четверти процента Я проиграл такой заезд? 0'кей, спрошу у президента - Уж он не выдаст и не съест!

БИЛЛ КЛИНТОН:

Чтоб плохо я сказал о Горе - Такого не дождется Буш! Но видишь, Эл. . . Такое горе. . . Продули мы. Смиримся уж.

АЛЬБЕРТ ГОР:

Я твоему не верю слову! Я выше Клинтона пойду! Я верю только Вешнякову И только русскому суду!

ВЕШНЯКОВ:

Ну, Вешнякову ли, суду ли - Не верит русским лишь дурак. Товарищ Альберт, вы продули. Мне очень жаль, но это так.

АЛЬБЕРТ ГОР:

Мне в Белый домик нет возврата, И пересчеты не спасут. . . Но нет, наперсники разврата! На вас найдется высший суд!

ГОСПОДЬ:

Я счастлив всякому предлогу Утешить Божия раба, Но Эл. . . мне очень жаль, ей-богу. . . Тебе и правда не судьба!

АЛЬБЕРТ ГОР:

Ты оттолкнул меня сурово, Мои надежды погубя! Я проклинаю Вешнякова И отрекаюсь от тебя!

(Треск, гром, молния. ГОР оглушительно проваливается.)

В рубрике "Наблюдатель" Быков пишет о достижениях культуры уходящего года. По его мнению, слово "достижения" надо брать в кавычки. И хоть я не обладаю возможностью в таком объеме знакомиться с современной культурой, но с Быковым я совершенно согласен.

БЕСПТИЧЬЕ

Вот и кончается двухтысячный год - последний год века, который смело можно назвать самым плодотворным, но и самым катастрофичным для русской культуры. Какие имена - и какие судьбы - и какой, боже мой, итог! Ибо из всего этого расцвета талантов и разгула бездарей образовалась в прошедшем году, культурные итоги которого уже можно подводить, какая-то совершенно выжженная пустыня, идеально ровная поверхность, ничем не возмутимая гладь. В двухтысячном году в России не произошло культурных событий национального масштаба - сопоставимых хотя бы с премьерой "Сибирского цирюльника", если уж ничего другого нет!

В области литературы царствовал Акунин, чье безупречное вторичное и безоговорочно игровое творчество никак нельзя сравнить с оригинальными и глубокими играми предыдущего кумира, Виктора Пелевина. Даже Маринина не подарила нам ничего сколько-нибудь яркого (один усталый роман), а прочие ее наследницы на лотках - вообще за гранью литературы (и до чего мы дошли, если Маринина кажется нам еще первой среди равных!); журнальная проза на диво скучна и однообразна, ни одного глубокого и точного романа о современности, ни одного обобщения, ни даже сколько-нибудь убедительного героя; мэтры (от Маканина до Сорокина) заняты самоповтором и эксплуатацией наработанного; с поэзией происходит что-то совершенно уж непонятное - такой волны графомании, дилетантства и вторичности не было с надсоновских времен, но тогда намечался хоть приход символистов, мощный литературный ренессанс - откуда сегодня ждать этого ренессанса, решительно непонятно. Сплошные мальчики с гандлевских окраин, настойка "Кибировская разбавленная". Театр? Но в нем за весь год случилось одно громкое событие - изгнание Васильева из Большого. Кинематограф? Но здесь вообще не случилось ничего, кроме громкого провала фильма Зельдовича и Сорокина "Москва" - картина бесследно провалилась в вечность так же, как и ее герои, чей стиль жизни лопнул 17 августа 1998 года.

Напрашиваются два объяснения: первое, оптимистическое - у нас затишье перед мощным культурным взрывом. Правда, пока я не очень понимаю, откуда бы ему взяться: самое активное поколение - двадцати- и тридцатилетние - так задавлено выживанием, что им как-то не до искусства. Второе объяснение серьезнее и страшнее: культура существует там, где есть какие-никакие понятия о добре и зле. У нас же они так размыты, нам до такой степени стало можно все, что ожидать культурного ренессанса нет никаких оснований - в мире, где ничто ничего не весит и все разрешено, искусства не бывает по определению.

И потому главным итогом двухтысячного года назвал бы я одну простую констатацию: жить можно и без культуры. Живем же. И ничего. Есть, правда, какая-то сосущая пустота, какая-то непроходимая тоска. . . Но это, я думаю, рудимент. Скоро пройдет.

Дмитрий БЫКОВ

И наконец интервью. . . Все интервью Быкова интересны, но это - одно из самых интересных. Для меня лично. Может быть, потому, что я люблю Катаева. "Белеет парус одинокий" - любимая книга моего детства. Я ее знал чуть ли не наизусть. Тем более что дело происходит в Одессе, и многие места я узнавал. А потом мне стала нравиться поздняя проза Катаева, особенно "Алмазный мой венец", где писатель рассказывает о своих друзьях в литературе. И вот эти-то друзья меня и интересуют особенно. Я люблю тридцатые и особенно двадцатые годы в литературе. Зажим усиливался постепенно, и вопреки ему создавали свои произведения многие замечательные писатели и поэты, которых теперь считают классиками. Я этот период неплохо знаю. В общем, мне было чрезвычайно интересно.

ЭСТЕР КАТАЕВА: "КОГДА ПОПРОСИЛА МАНДЕЛЬШТАМА ЗАМОЛЧАТЬ, МУЖ МЕСЯЦ СО МНОЙ НЕ РАЗГОВАРИВА"

Иногда кажется, что Катаев был давным-давно, в другой жизни. Когда еще и критерии существовали, и претензии к литературе были другие. Трудно представить себе появление подобного мастера сегодня - и еще труднее понять, как эта бесспорная классика могла при своем появлении порождать такие бури, вплоть до упреков в полной бездарности.

Позднего Катаева я стал читать раньше, чем классического, - в доме выписывали "Новый мир", и "Алмазный мой венец" я прочел в десять лет, еще до того, как в пятом классе прошли "Белеет парус одинокий". Так что хрестоматийным и скучным автором он не был для меня ни секунды. Раскрепощенная, поздняя его манера (другому, боюсь, ничего подобного не позволили бы - да у другого и пороху бы не хватило) на фоне тогдашней прозы, да и жизни, выглядела откровением. Он надолго стал моим любимым писателем, и его фрагментарные, сновидческие сочинения, с волшебной отчетливостью описаний, стихами в строчку и невыносимой тоской по уходящему времени, - раз и навсегда доказали мне, что традиционному реализму в конце двадцатого века делать нечего.

Но все это было тогда. Когда и общая планка русской прозы была несколько выше, и отношение к этой прозе несколько серьезнее. Катаев умер в самом начале перестройки, не оставив, по сути, ни учеников, ни продолжателей. Его столетие в 1997 году еле заметили. Правда, "Вагриус" переиздал "Венец" (оттуда я и взял фотографии). Не реже раза в месяц открывая эту книгу, я все больше убеждался, что и описываемая эпоха, и сам Катаев, столь недавно живой и спорный, навеки отошли в область предания. Тем страннее мне было узнать, что его вдова - Эстер Катаева, женщина его жизни, которой посвящен тот самый "Парус", - до сих пор живет в его переделкинском доме, с ней можно увидеться, говорить. . .

С годами все меньше любил Одессу

Я хочу это сделать без всякого календарного повода. И все же вот, на выбор: в этом году исполнилось 90 лет с тех пор, как одесский гимназист Валя Катаев начал писать стихи, в будущем исполнится 65 лет повести "Белеет парус одинокий" - единственной детской книге тридцатых, кроме разве что гайдаровской прозы, которая сегодня жива и по-прежнему притягательна. 70 лет назад Катаев познакомился со своей женой, нашей сегодняшней собеседницей. А 15 лет назад вышло из печати последнее катаевское собрание сочинений - других с тех пор не было. А напрасно.

В разговоре участвует дочь Катаева - Евгения Валентиновна, живущая в Переделкино вместе с матерью.

В. - Эстер Давыдовна, скажу честно - мне очень странно с вами говорить. Катаев - уже классик, он где-то очень далеко, а вы. . . вот.

Э.К. Точно так же мне было странно смотреть на него с самого начала. Он был весь не отсюда. Не то что теперь, но и тогда, во времена нашего знакомства. Он был необыкновенно красив, рыцарствен, галантен, а главное - в каждую минуту интересен. Мы познакомились почти случайно: у моей подруги был роман с Кольцовым, а Катаев с ним дружил еще с двадцатых. Была назначена какая-то встреча, и когда я еще только подходила к ним, он - сам мне потом про это рассказывал - неожиданно для себя сказал: "Вот бы мне такую жену!" Через год мы съехались, еще через два - поженились.

В. - Он был вас старше на. . .

О. - На шестнадцать лет. И конечно, я всю жизнь смотрела ему в рот. Но никакого высокомерия - напротив. Он со мной советовался, каждый вечер читал написанное, да что вечер - иногда мог позвать на весь дом, просто если написал удачную фразу. "Э-эста!" - и я бежала слушать. Мне и "Парус" посвящен, я думаю, только потому, что я в тридцать четвертом почти безвыходно сидела дома, беременная Женей, а он рядом - писал. Писал эту вещь весь тридцать пятый год, а в тридцать шестом она увидела свет. Как раз в это время наша маленькая квартира в Лаврушинском, которую он купил сам, стала нам тесна, и он обратился к крупному писательскому начальнику, который как раз ведал распределением жилплощади. "А что вы за писатель? Я такого не знаю!" Валя оставил ему "Белеет парус", он прочел и сам позвонил: "Да, вы, оказывается, действительно писатель". . . Это, я думаю, высший комплимент: если уж начальника пробрало. . .

В. - Как странно, что он женился не на одесситке. . .

О. - Нет, на коренной москвичке. Но знаете - он с годами все меньше любил Одессу. Конечно, когда мы приехали туда в первый раз, он показал мне все, рассказал про детство, про родителей, про девушек, в которых был влюблен, - но город все меньше походил на Одессу его детства. Происходила какая-то принудительная его советизация. Потом, ему по статусу приходилось встречаться с городским начальством, а он этого не переносил. Впрочем, ему и Москва в последние тридцать лет не нравилась - он все время жил в Переделкино. Здесь написана вся поздняя проза.

В. - А с кем из литературных друзей он вас познакомил?

О. - Практически со всеми, ведь дом был всегда полон, он обожал гостей. Причем большинство друзей были в опале, но он никогда не обращал на это внимания. Больше того - за всех пытался просить, когда взяли Мандельштама - писал Сталину. . . Кажется, наша квартира была единственная, где тогда ждали в гости Мандельштамов.

Казалось, если не буду спать, его не арестуют

В. - Да, это есть даже в воспоминаниях его жены. Хотя там вообще мало о ком сказано доброе слово.

О. - Более того: я знаю свою вину перед Мандельштамом, хотя считаю, что меня можно понять. . . Валя не простил - месяц со мной не разговаривал. Он обожал Мандельштама, чуть не всего его знал наизусть, называл великим поэтом - я же, честно сказать, его недолюбливала. Высокомерная посадка головы, страшная нервность, путаный, комканый разговор, обида на всех. . . С ним было очень трудно. Но бывать у нас он любил (и после ссылки, когда ему негде было жить в Москве, и раньше, еще до первого ареста). Часто прибегал читать Вале новые стихи. Понимаю, поэту это всегда нужно - Валя тоже меня будил, когда писал новую вещь. Он долго продолжал писать стихи и в душе, думаю, считал себя поэтом, - и Асеев, и сам Мандельштам относились к нему именно так.

И вот однажды Мандельштам приходит к нам, Вали нет дома, - это его сердит, раздражает, он начинает метаться по квартире, хватает газету, ругает Сталина: "Сталинские штучки, сталинские штучки. . ." А у меня в это время сидит гостья, не сказать чтобы слишком доброжелательная. Я спокойно ему сказала, что очень прошу в моем доме не произносить ничего подобного. Я страшно боялась - не столько за себя, сколько за мужа. Катаев-то не боялся - или, по крайней мере, не показывал виду. . . Он держался замечательно. Думаю, рано или поздно его взяли бы обязательно, просто берегли для очередного большого процесса. Так вот, Мандельштам тогда обиделся и выбежал, а свидетельница этой сцены долго еще меня шантажировала - помните, как у вас дома шел такой-то разговор. . . Не помню, отвечала я. Но на всю жизнь запомнила - главным образом, гнев мужа. Он и после воронежской ссылки помогал Мандельштаму чем мог. И Бабелю пытался помочь. . . Впрочем, Бабель - отдельная история.

Когда родилась Женя (ее так назвали в честь Валиной матери, которую он всю жизнь боготворил, в ее же честь был назван и брат Женя, будущий Евгений Петров), - Бабель приходил, кажется, не столько ради Вали, сколько ради нее. Едва она начала говорить, у нее была такая прелестная французская картавость - его это умиляло необыкновенно, он приносил игрушки. . . Много рассказывал о том, как бывает в семье Ежова: самого ругал, его жену хвалил- - она интересовалась литературой и вообще, кажется, была к Бабелю расположена.

В. - У них был роман.

О. - Об этом не знаю. Но если бы она не отравилась. . . или не была отравлена. . . может, уцелел бы и Бабель? Мне кажется, он не писал в последние годы. Во всяком случае, говорил, что не пишется. В ночь перед арестом он собирался заночевать у нас на даче, что была на Клязьме. Но потом все-таки уехал к жене и дочери в Переделкино, и там его взяли. Сталин же, говорили, специально построил Переделкино, чтобы всех писателей собрать в одном месте. Гораздо удобнее отлавливать. . . А если бы Бабель остался у нас - повернуться могло по-всякому: иногда, не застав человека дома, его надолго оставляли в покое - хватало других дел. . . А у нас на Клязьме его бы никто не нашел.

Я была тогда почти уверена, что Вале не спастись. Думаю, его не отдал Фадеев. Он однажды сказал моей матери, что Катаева возьмут только вместе с ним.

Е.К. Отец заступался и за Зощенко. Потом говорили, что он будто бы оставил Зощенко в беде. . . Что знают эти люди, как они смеют? Я помню, как отец возил меня в Ленинград сразу после постановления сорок шестого года против Зощенко, помню, как они виделись, как вместе водили меня в "Норд". . . Отец старался помочь всем. А я боялась за него лет с четырех, сколько себя помню. Я же знала, что люди исчезают, что по ночам за ними приезжают машины. Казалось, если не буду спать, отца не возьмут.

После ухода из "Юности" сразу начал писать днями напролет

В. - Кстати, чем вообще был вызван такой критический шквал против "Венца"? Писали и говорили, что он чуть ли не надругался над друзьями юности. . . Да, по-моему, он памятник им поставил!

Е.К. Раздражало, что он написал о Маяковском, Есенине и Булгакове как равный. . . Но ведь сегодня ясно, что он имел на это право, право дружбы, любви!

А тогда, конечно, каждую его новую вещь встречали либо настороженным молчанием, либо разносом. Он еще своим редакторством в "Юности" успел многих восстановить против себя, потому что печатал молодых и талантливых, а бездарных и официозных разносил. Но вообще "поздний Катаев" - это даже для меня было настолько непривычно. . . Я помню, сделавшись снова "выездным" (он ведь с середины тридцатых почти никуда не ездил), отец году в пятьдесят седьмом поехал в Варшаву. Там и начал записывать куски новой книги - один, в гостинице. Вернулся, на вопросы "как там Польша?" ответил очень бегло и еще в машине сказал: "А я вот начал писать новую книгу и сам еще не понимаю, что это такое". Это и было начало "Святого колодца", название которого, кстати, придумала я - он не мог выбрать из нескольких вариантов. И когда он, собрав по обыкновению нас всех, прочел эти отрывки - я только большим усилием воли сумела себя убедить, что отец -- как ни крути, безусловно крупный писатель, - знает, что делает. Журнал "Москва" эту вещь печатать отказался, она стала ходить по Москве в рукописях, порождая толки. Причиной же отказа было то, что тот самый подхалим и прилипала, который изображен в повести, оказался очень уж узнаваем. Между тем это был - да и есть, он жив, - крупный тогдашний функционер. Главным препятствием было то, что отец сравнил его с белугой: он действительно страшно похож. Ну что ж, сказал отец, не хотите рыбу - пусть будет птица. Дятел. Тем более он стучит.

Не подумайте, что я задним числом делаю из отца диссидента. Он категорически отказывался публиковать новые вещи за границей до их выхода в России. И вообще, я думаю, не то чтобы он был антисоветски или просоветски настроен, - но его это как-то мало заботило. Лишь бы писать давали. У него не было никаких других хобби, занятий, интересов -только литература.

Э.К. Но когда уезжали его любимцы - Гладилин, Аксенов, - он плакал. Кстати, все они были частыми гостями в нашем доме. Валя любил, например, и Евтушенко (в чьих воспоминаниях о нем есть вымысел), и Вознесенского, но в них довольно быстро разочаровался. А вот в Аксенове - нет. "От этого я много жду", - говорил он. И не ошибся. Кстати, увидеть Аксенова сейчас я была бы очень рада. . .

В. - Интересно, а почему он ушел из "Юности"? Вынудили?

Э.К. Совсем наоборот - вынуждали остаться. Хрущев никак не хотел его отпускать, именно Катаев был ему нужен в журнале - как-никак первый редактор. . . А Вале надоело биться с цензурой за каждую вещь, решать проблемы с бумагой - он хотел писать, в нем так и клокотало все. . . В конце концов ему эта журнальная лямка надоела, и он просто перестал приезжать на работу. Но и тогда его целый год числили главным редактором, пока не поняли, что он ушел из журнала бесповоротно.

В. - А внешне этот перелом на нем как-то отразился?

Е.К. Безусловно. Во-первых, он не писал довольно долго - почти с самой войны, с "Сына полка" и "Катакомб". Ясно было, что напечатать ничего не дадут, и атмосфера была настолько гнетущая, что он замолчал. А тут - я помню, как он преобразился, как стал сутками работать, причем отвлечь его не могло ничто. Он вообще, когда бывал поглощен серьезной работой, ни на что не обращал внимания - мы с братом могли играть у него под столом, он писал. . . Всегда от руки, гелевой ручкой, - теперь такие стоят три рубля на каждом углу, а тогда он привозил их из-за границы или разыскивал в Москве.

Кроме того, он тогда же бросил пить - навсегда, сразу. Курить тоже - до этого изводил в день по две пачки. Стал бодрей, даже выше как будто - хотя он и так был в отличной физической форме.

Бунин никак не мог поверить, что у Вали двое взрослых детей

В. - А правда ли, что он называл вас с братом "шакалом и гиеной"?

Е.К. Многие не верят, вообще удивляются - как это он дал детям такие прозвища? Но ведь это все шутя, он все время играл и выдумывал что-то, - а как он любил нас! Это не выражается никакими словами, да и не нуждалось ни в каких словах. Мы могли с ним два часа гулять здесь и не сказать друг другу ни слова, но все это было очень интенсивное общение. . .

В. - Скажите, Переделкино очень изменилось с катаевских времен? Ведь вы живете здесь постоянно - как вам не страшно, например, по ночам?

Э.К. Привыкли. . . Но, конечно, это совсем другое Переделкино. Дело не только в том, что появились так называемые новые русские, вообще к литературе отношения не имеющие. Появились какие-то писатели, о которых я ничего не знаю, - впрочем, ведут они себя так, что заподозрить в них писателей довольно трудно. Дух этих мест вообще ушел, исчез. Хотя, кстати, у Катаева здесь никогда не было много друзей. Он был довольно одинок в литературе, как и его учитель Бунин.

Кстати, Бунина он называл своим учителем с полным правом - Симонов привез от него в сорок шестом году "Лику" с надписью, подтверждающей, что он следил за Катаевым внимательнейшим образом. А в конце пятидесятых мы посетили Веру Николаевну, вдову Бунина, - были у нее в гостях в Париже, и я видела, как она обняла Валю. . . Она была вся выплаканная. Купила меренги, которые он обожал, - помнила даже это! И встретила его так ласково. . . И даже знала, что я - Эста, сразу назвала по имени! Она рассказала: Бунин читал "Парус" вслух, восклицая - ну кто еще так может?! Но вот в одно он никогда не мог поверить: что у Вали Катаева - дети. Как это у Вали, молодого Вали, - может быть двое взрослых детей? Муж попросил показать любимую пепельницу Бунина в виде чашечки - она принесла ее и хотела Вале подарить, но он сказал, что не смеет ее взять. "Ладно, - сказала Вера Николаевна, - тогда ее положат со мной в гроб".

В. - Господи,- почему же он отказался?!

О. - Не мог взять. Бунин был для него величина недосягаемая.

В. - Скажите, а Катаев действительно встретился тогда в Париже с бывшим приятелем и бывшим белогвардейцем, бежавшим от одесской ЧК? И была ли у него эта романтическая любовь к девушке из совпартшколы, которая этого офицера выдала?

О. - Такая история была, и в "Траве забвения", и в "Beртере" она описана довольно точно. Речь шла о сыне одесского поэта Федорова, он действительно был белогвардейцем, и его выдала возлюбленная. Эту девушку Катаев, конечно, очень романтизировал, она вовсе не была той комсомольской богиней, которая у него описана. Этот офицер действительно бежал, выпрыгнув из машины, когда его везли на очередной допрос, - но оказался потом не во Франции, а в Румынии. "Вертер", где эта история рассказана наиболее подробно и страшно, был напечатан чудом - понадобилось редакционное предисловие. . . Главный редактор "Нового мира" Наровчатов сказал, что готов положить партбилет за публикацию этой повести. И - добился: она появилась в его журнале.

Машину никогда не водил. Зато плавать любил

В. - Катаева часто упрекали в вещизме, в преклонении перед хорошими вещами, в какой-то физиологической радости, которая переполняет описания хорошей одежды и еды в его книгах. В жизни было что-нибудь подобное?

Е.К. О да, отец любил хорошие вещи. Обожал. Но это была любовь не к пиджаку или галстуку, а к чужому мастерству, к удивительному творению человеческих рук. В нем не было барского снобизма, но хорошо скроенный костюм, хорошей выделки ткань, изобретательно приготовленная еда - всему этому он умел порадоваться. Любил покупать, но опять-таки не для себя: ему нравилось принимать и удивлять гостей. Его хорошо знали в магазине "Сыры" на улице Горького и приносили действительно лучший сыр, - и отец уважал продавцов, разбиравшихся в этом. Сам он, особенно в старости, ел очень мало. Ему нравилось угощать, с хорошим гостем он мог выпить бокал красного вина (в котором отлично разбирался). . . Но вообще людей, которым бы он радовался, с годами становилось все меньше.

Э.К. В последние годы я могла бы назвать только редактора его десятитомника Олю Новикову. Вот во время ее приездов он всегда оживал, загорался, - остальные гости его почти не интересовали.

В. - Катаев почти все время жил в Переделкино, но не мог же он не бывать в Москве! Сам водил машину?

О. - Никогда. Он любил ходить, отлично плавал - мог плавать километрами, а вождение его никогда не интересовало. Во времена журнала был шофер, и потом - хорошо вожу машину я. Мой первый синенький "Фордик" в подарок по случаю рождения дочери привез из Америки Женя Катаев - Евгений Петров. Я никогда не видела такой привязанности между братьями, как у Вали с Женей. Собственно, Валя и заставил брата писать. Каждое утро он начинал со звонка ему - Женя вставал поздно, принимался ругаться, что его разбудили. . . "Ладно, ругайся дальше", - говорил Валя и вешал трубку.

Впрочем, Ильф - Илья Файнзильберг - бывал у нас не реже Жени и очень любил Валю, слушался его советов. . . Уже тяжелобольной, продолжал появляться у нас. Его могло спасти лечение в Давосе, но - не выпустили. Их вообще как писателей уничтожили, Женя в последние годы писал только сценарии и фельетоны, все это - без вдохновения. Он разбился в первом самолете, вылетевшем из осажденного Севастополя: самолет упал под Ростовом. Жертв было немного, большинство пассажиров остались в живых.

Е.К. Брат и мать - вот были две главные раны отца, он всю жизнь прожил с этими людьми и ощущал с ними какую-то особую связь. Уже в больнице - кажется, в мое последнее посещение, когда у него уже было воспаление легких, - он сказал: "Я повторяю судьбу мамы". Она тоже умерла от воспаления легких, почти сразу после родов второго сына. Но главное - отец сказал: "Я знаю теперь, что такое смерть, и обязательно должен это написать. Я не боюсь ее больше. Если бы вы знали, какая там прекрасная музыка!"

Э.К. Мы прожили вместе пятьдесят пять лет. Конечно, он не ушел и не мог уйти из моей жизни. Он остается моим солнцем, лучшим человеком, которого я видела.

Дмитрий БЫКОВ.

Ну, раз уж речь зашла о культуре, которой посвящены два материала Быкова, поговорим о нашем телевидении. Предлагаю вам два еженедельных обзора. Первый - Ирины Петровской - из "Общей газеты", второй - Юрия Богомолова - из "Известий". Их интересно сопоставить.

ГОВОРИТ И ПОКАЗЫВАЕТ ОБЕЗЬЯНА

ПАРУ ЛЕТ назад огромной популярностыо среди зрителей молодого возраста пользовался ведущий молодежной программы на одном из периферийных метровых каналов. Сей юноша, хотя и имел человеческую и даже вполне недурную внешность, повадками исключительно напоминал обезьяну. Видно было, что процесс превращения из обезьяны в человека затормозился у этого ведущего где-то на стадии переходного возраста. Он научился ходить на двух ногах, говорить, но, работая в кадре, почесывался, словно его кусали блохи, гримасничал, брызгал слюной и изрыгал разные похабности. Последнее, конечно, существенно отличало его от обезьяны, хотя, если бы она могла говорить, то, потешая посетителей зоопарка, не только бы демонстрировала красный голый зад, но и сопровождала бы показ разного рода словесными скабрезностями. Популярность молодого ведущего была сродни популярности обезьянника в зоопарке, где всегда полно народу, несмотря на сомнительные манеры его обитателей и повторяемость приемов. Самым же поразительным для меня было то, что в программу, которую вел яркий представитель отряда приматов, регулярно приходили уважаемые люди: политики, актеры, режиссеры, звезды эстрады. Может быть, они очень любили животных, но, скорее всего, желание лишний раз посветиться на экране застило им взгляд и лишало способности отличать обезьяну от человека.

Вероятно, образ в том числе и этого ведущего (а похожих на него потом расплодилось не счесть) навел руководителей дециметрового московского канала "М-1" на мысль попробовать в качестве ведущего. . . настоящую обезьяну. Революция в телевизионном мире свершилась на минувшей неделе. В субботу на канале "М-1 " стартовало ток-шоу "Естественный отбор", где ведущим выступает симпатичный шимпанзе по имени Джонни ди Пальма.

Следует отметить, что канал "М-1", прежде ничем не выделявшийся на столичном телевизионном пространстве, за короткое время приобрел репутацию одного из самых продвинутых. И прежде всего за счет "Голой правды" - программы, появившейся в разгар предвыборных информационных баталий и наделавшей среди критиков и телеманов немало шума. В то время как серьезные ведущие серьезных как будто информационных программ, фигурально выражаясь, раздевались на глазах зрителя, теряя репутации и доверие, ведущие "Голой правды" начали раздеваться в кадре по-настоящему. То есть сидит в студии за столом ведущего девушка и читает новости на фоне реальной "картинки": Владимир Путин встретился с президентом Украины Леонидом Кучмой; в Чечне произошло нападение боевиков на колонну федеральных войск. . . Но постепенно, новость за новостью, не меняя ни выражения лица, ни интонации, девушка избавляется от одежды; выскальзывает из блузки, скатывает с ног один за другим чулки, приподнявшись, избавляется от юбки. Перед прогнозом погоды она легким движением руки расстегивает застежку бюстгальтера и прощается со зрителями, едва прикрывая обнаженную грудь рукой. Прогноз погоды читают другие девушки, уже почти полностью обнаженные, исполняющие на фоне метеорологической карты эротические танцы.

Дальше - больше. В программе появились телемосты, в которых принимали участие ведущие российские политики. Они комментировали те или иные события, происходившие в стране, и это ничем не отличалось от их комментариев в других, "взрослых" информационных программах за исключением одного: вопросы в кадре им задавали голые по пояс девушки-интервьюерши. А серьезные, в пиджаках и при галстуках, мужчины делали вид, что не видят в этом ничего особенного. Результат был абсолютно комический. Представьте себе лидера аграрной фракции Госдумы Николая Харитонова рядом с такой голосистой дивой. А он таки сидел с ней рядом и вещал о чем-то судьбоносном и политическом.

Разумеется, никто из критиков не воспринял эту теленовацию всерьез. Большинство углядело в.ней явную пародию на информационные программы" "больших" каналов, занимавшихся под видом информации черт знает чем, только не информированием населения.

И вот - новый революционный шаг. Ведущий-шимпанзе, представленный как приглашенная из Америки телевизионная звезда по имении Джонни ди Пальма. В студии - публика, составляющая обычную массовку ток- шоу. Шимпанзе в "Естественном отборе" говорит человеческим голосом (конечно, не сам, он только рот - пасть? - разевает, а говорит за него кто-то за кадром) и общается на равных с гостем программы, кинодраматургом и телеведущим Виктором Мережко.

И тут я должна извиниться перед "заезжей знаменитостью" за сравнение некоторых "человеческих" ведущих с обезьянами. Как показывает дебютный выпуск ток-шоу "Естественный отбор", дрессированная обезьяна выглядит в кадре куда более прилично, чем иные отвязанные человеческие детеныши, ставшие кумирами молодых. Этим "кумирам" еще расти и расти до шимпанзе Джонни ди Пальма. Кстати, в конце первой программы этот Джонни "советовался" с Мережко, кого из российских знаменитостей первой величины позвать на "Естественный отбор". Мережко назвал имена. Не исключаю, что в ближайшем будущем они станут гостями Джонни. Большинству ведь все равно где светиться.

Так что канал "М-1" продолжает экспериментировать и пародировать всё и вся - телевидение и его ведущих в первую очередь. Нетрудно предположить, что получит реальное подтверждение и формула телепопулярности, выведенная Владимиром Познером: "Если по телевизору несколько недель подряд демонстрировать лошадиную задницу, она станет популярной". Действительно, коли популярным стал упомянутый в начале обзора ведущий с повадками невоспитанной обезьяны, то у воспитанной обезьяны есть реальный шанс стать суперзвездой.

ВЫЖИВАНИЕ: СПОРТ ИЛИ ИСКУССТВО. . .

Юрий Богомолов

Трюки

Значит, так: некий американский естествоиспытатель разделся догола, то есть по пояс (торс образцово-показательный) и заточил себя в ледяную глыбу на неопределенное время.

. . .Из Абхазии пришло известие, что в тамошнем военном училище будущие командиры учатся есть все что шевелится: кузнечиков, змей, ящериц. Главное - как приготовить.

. . .В далекой сиднейской канализации отыскалась потерявшаяся двадцать лет назад черепаха по прозвищу Леонардо - довольно крупное существо в панцире. По телевизору было видно, что она неплохо себя чувствует в сточных водах, к которым сумела как-то адаптироваться.

. . .Дальневосточникам выживать затруднительнее. Но они стараются. Им помогают по возможности федеральные телеканалы посредством ток-шоу. На НТВ Светлана Сорокина в "Гласе народа" провела дискуссию между Чубайсом и министром энергетики. На передаче "Процесс" (ОРТ) поспорили Немцов и правозащитник Миронов. Но самое полезное, что смогло сделать ТВ для замерзающих зрителей, так это поспособствовать обмену опытом. По свидетельству тележурналистов, одни согреваются, прижав к себе бутылки, наполненные горячей водой, другие уединяются в ванной с электрической плиткой.

Те из наших, кто уезжает в Америку, по свидетельству Михаила Жванецкото в программе "Простые истины", неплохо приспосабливаются к капиталистическому ритму жизни: рано встают, поздно ложатся, много трудятся и всего добиваются. "Может, нам у себя в стране, - размышляет писатель, - почувствовать себя эмигрантами? Много работать, реже обращаться к президенту с просьбами. . ."

Басни

Во Франции придумали очки для кур. Очки им надобны не как петуху тросточка. И не для того, чтобы лучше видеть зернышки в навозе, но для того, чтобы не видеть друг дружку. Курицы не видят себе подобных и не дерутся - нет повода. Хозяин говорит, что теперь у него в курятнике - мир и сплошное благолепие.

Популяризатор Дроздов в назидание человекам рассказал и показал научно-популярную басню. Группа царей зверей, то есть львов, рыча и облизываясь, ужинала на берегу кишащей крокодилами реки. Трапеза была обильной. Стадо рептилий, привлеченных запахом свежей крови, выпласталось на сушу. Можно было ожидать межвидового выяснения отношений - но битвы не произошло. Львы, сожрав мякоть и оставив кучу объедков, с достоинством удалились. Тут - по логике вещей - должно было случиться внутривидовое выяснение отношений: спрос на еду заметно превышал предложение. Но опять же дело обошлось без драки - крокодилы выстроились в терпеливую очередь за костями.

Как мы когда-то - за водкой.

В ситуации, когда ощущается острый дефицит на еду, помогают традиции. В "Русском доме", программе необыкновенно возвышенной, объяснили, что и звери уползают на зиму в норы, где они ничем другим не занимаются кроме как соблюдением поста, что способствует оздоровлению их организмов.

"Пост, - сказано телеведущим, - золотая середина между голоданием и чревоугодием".

В ситуации, когда осознается острый дефицит на патриотизм, помогают старые советские фильмы. В "Одиночном плавании" матрос- десантник со знанием дела и вздохом сочувствия говорит "А в Америке соловьи не водятся. . . Так сложилось исторически".

У нас исторически сложилось по-другому: был мичуринец Лысенко, который озимые обращал в яровые. И наоборот. И много чего делал наоборот, за что ему отдельное спасибо от всех вейсманистов-морганистов и их отечественных последователей в лице Николая Вавилова.

Действительность

В программе Константина Смирнова "Большие родители" сын Лысенко ответил критикам своего отца. Логика его защитительной речи была следующей. Да, отец произнес на известной сессии ВАСХНИЛ доклад, в котором осудил своих оппонентов. Но он лично никого не выгонял с работы. Это делал Маленков. Он лично никого не сажал. Это делали люди из ведомства Ежова и Берии. Он лично никого не расстреливал. Это делали совсем другие граждане. Так в чем проблема? Телеведущий, человек деликатный, был в некотором смущении и, может быть, в душевном смятении. Наверное, нему хотелось задать неприятные для собеседника вопросы. Но он сдержался. И правильно сделал.

"Большие родители", как это следует из программы Константина Смирнова, в основном хорошо воспитали своих детей. Они их преданно любили, и дети им платят тем же. Они научились отделять свою частную жизнь от жизни исторической, себя - от своих подлых служебных обязанностей. И т.д. Дурной наследственный признак трансформировался таким образом, что дети "больших родителей" утратили способность видеть и оценивать историческое пришлое объективно.

Дети "не больших родителей" -тоже.

За сверхдержаву обидно

Мы все еще выбираем гимн, а американцы - президента. Примерно с равной заинтересованностью. И им, и нам это поднадоело. Но делать нечего - надо как- нибудь назваться. . . Чтобы понять, в какой кузов следует полезать.

Евгений Киселев раз от разу становится все печальнее и печальнее. Ему, возможно, несколько неловко за Америку. Он всегда ее ставил нам в пример как идеальную демократическую машину. А тут такое очевидное пробуксовывание! Одно утешение - у нас много хуже, гораздо скандальнее, грязнее, глупее ит. д.

Николай Сванидзе, напротив, деловит, как никогда. Он распилил овальный стоя, половинки раздвинул, меж ними постелил ковровую дорожку, по которой имеет возможность медленно прогуливаться, обдумывая существенные государственные проблемы. По обе стороны от него - государственные и общественные деятели! Ток-совещание как раз и было посвящено в основном будущему гимну. Сначала заслушали несколько его вариантов, потом обменялись мнениями.

Mнение Никиты Михалкова,-- большого сына большого родителя Сергея Михалкова, оказалось наиболее определенным, если не считать мнение коммуниста Стародубцева. Они оба - за музыку Александрова. Михалков считает, что гимн - гражданская молитва, вещь мистическая, а не идеологическая. . . Кто-то не встанет при его исполнении. Ну и что? . .

Объединит нас музыка Александрова или не объединит - это вилами по воде писано. Но одно очевидно: гимн не должен оскорблять историческую память части граждан, какой бы малой эта часть ни была. Гимн, который не сплачивает страну в мистическом порыве, - это куда ни шло. Но гимн, который специально раскалывает общество, - это абсурд, который может позволить себе только Россия.

В Америке ни Буш, ни Гор, заняв Белый дом, не смогут примирить партийных разногласий демократов и республиканцев. Но там потому так усердствуют в получении достоверных результатов выбора народа, чтобы его не оскорбить.

***

У нас с Америкой много общего, несмотря на то что там нет Соловьиных рощ, а мы как-то все обходимся без ихней совершенной демократии.

У них в домах - хоть на Аляске, хоть в Калифорнии - тепло, сытно. Но все-таки ощущается тоска и ностальгия по холоду и голоду, чему свидетельство - эксперимент, поставленный над собой иллюзионистом Дэвидом Блэйном. Ледяная глыба с замурованным человеком стояла посреди Нью- Йорка в течение двух дней, и толпы людей с интересом взирали на нее. Некоторые - с недоверием (мол, лед не настоящий), а иные - с завистью (ведь могут же!). Я, приэнаюсь, думал, что это трюк, фокус. Но нет. Он вправду замерзал. Наверное, из вульгарной зависти к жителям Владивостока. И еще для того, чтобы получить свой миллион долларов и прописаться в Книге рекордов Гиннесса.

А нельзя ли жителям Приморья Коллективно там прописаться?

. . .Да, кстати, те, кто научился в Абхазии есть ящериц и иную ползающую живность, свидетельствуют: все съедобно, кроме хвостов.

Какое-то у меня получилось неполитическое письмо, и в связи с этим отвечу читателю из Мэриленда. Не называю по имени, потому что, во-первых, не знаю, хочет ли он этого, а во-вторых, как-то неудобно называть человека по имени, самому оставаясь анонимом.

Конечно, я пользуюсь сканером. Читатели со стажем должны помнить письма двухлетней давности, когда я действительно статьи переписывал. Тогда они поневоле были небольшими по объему. Я вообще-то человек довольно консервативный - хотя на фоне некоторых своих ровесников кажусь футуристом, - и мне просто в голову не приходила мысль о сканере. Спасибо Алексею: он об этом подумал, настоял, чтобы я купил сканер и научился с ним работать.

Впрочем, работа со сканером тоже отнимает довольно много времени. Главным образом оно уходит на исправление многочисленных неизбежных искажений текста. Я продолжаю называть это занятие "переписыванием", потому что нет более подходящего слова - "копировать" мне не нравится, оно нетворческое какое-то.

Теперь более существенное замечание. Еще раз повторю то, что говорил уже несколько раз. Письма мои обращены ко многим читателям, так сказать, вторично. По происхождению они личные и написаны моему сыну, который уже много лет живет не с нами, но очень интересуется тем, что происходит в нашей стране. Задуманы письма были именно как обзор внутриполитических событий. Если я читаю что-то интересное на эту тему, я хочу, чтобы и он это прочел. Я ему говорю: "Прочти: это интересно". Так что важна не только сама статья, но и мой выбор.

Я очень люблю литературу и особенно музыку, которая на меня глубоко действует. Я люблю театр и раньше часто бывал в нем. Бывал на выставках. Но сейчас я гораздо меньше читаю, почти никуда не хожу и не могу писать о культуре так, как хотелось бы. Да и объем писем нельзя увеличивать бесконечно. Ограничиваюсь тем особенно интересным, что встречаю в своих источниках. А число источников тоже ограничиваю сознательно. Один из моих любимых писателей сказал: "Никто не обнимет необъятного".

Надеюсь, я ответил на Ваши вопросы.

Отвечу заодно и на письмо из Австралии по поводу статьи Лурье (о жизни эмигрантов в Германии). Автор письма не соглашается с журналистом, и я его полностью поддерживаю. Я прекрасно знаю, что большинство эмигрантов много и тяжело работают и, если добиваются успеха, то именно за счет этой своей работы.

Прошу иметь в виду: если я переписываю статью, это вовсе не означает, что я согласен с автором. Иногда мне просто хочется представить такое мнение, пусть даже неправильное, с моей точки зрения.


<<- previous letter | back to main page | next letter ->>